— Радуся, доча, пора бы щенят продать, — снова напомнила маменька, когда рядом установили цирковой шатёр, и в завершение раздались металлический звук вбиваемых колышков да мужицкая ругань. — Шо выручишь за четырёх, то на доктора для Умницы пойдёт. Нынче без неё выступать стану, больно худо ей.

Маменька коснулась её, осторожно передавая ящик, из которого доносилась возня и тихое поскуливание. Вздрогнула Рада, но не от ноши дорогой, а от режущих сердце слов. Руки крепче обхватили углы ящика, прижимая его к груди.

— За четверых?! Мама, я ж сказывала, что одного хочу оставить. Он ко мне тянется, привык уже.

— Опять начинаешь? — в голосе маменьки звучит та резкая нервозность, что всегда проявляется перед выступлениями. Столько лет она дрессирует собак, выходит с ними к публике и всё равно волнуется будто в первый раз. — Ты ведь умная девонька, понимаешь, сколь нынче время тяжкое – каждый рублик нам як воздух. Директор-то наш... скуповат. Думаешь, не вижу, як изводишься ты? Та шо ж поделаешь. Выбери себе любимицу из дрессированных.

– Они все твои, а мне мой надобен.

Ираида, конечно, всё понимала, не такая уж маленькая. Знала, почему надлежало запирать цирковых собак, а на выгуле следить за ними. Стоит одной подцепить где-нибудь лохматого подлеца – и вот они, последствия её загула, толкаются в ящике. Растущей своре не место в кибитке да и прокормить — задачка не из простых.

Маменька подошла ближе, и к запаху собачьей шерсти вплёлся горьковатый аромат ромашки — бельё с утра в отваре полоскала.

— Ты вот тут сядь, у шатра, шоб я тебя видела, — продолжила она, мягко направляя дочку. — Щенков не закрывай, хай видно буде: товар добрый, здоровый. Уступить в цене можешь, токо не перебарщивай.

Так просидела Рада жадно улавливая дрожь земли от толпы, что скучилась поблизости для встречи с меценатом, затем – гомон народа, заполняющего цирковой шатёр, и музыку, предваряющую представление. К тому моменту, как зрители начали выходить, с жаром обсуждая увиденное, в её ящике оставалось два комочка. Своего Рада переместила на колени, и он, обхватив крошечной лапкой её правую ногу, засопел, пуская тёплые слюни на её сарафан.

– Ой, смотри, maman! Щенки! – подлетел от восторга тоненький голосок поблизости. Его обладательнице было не больше восьми.

– Sophie, attends un peu! На них могут быть блохи! Вернёмся домой, закажем тебе пуделя у лучшего заводчика или изящную левретку. Хочешь пуделя, ma chère?

От выходящего потока отделились две юбки. Первая бодро обогнала вторую, по звонкому шелесту узнавалась дорогая ткань.

– Но, maman, дом так далеко, а я хочу щеночка прямо сейчас, вот этого! Он смешно спит.

Глаза Рады без всякого выражения были направлены куда-то в землю, а рука потянулась к ящику и нащупала одного из щенков.

– Его?

– Нет, я же показала! Другого, кудрявенького. Ты его держишь.

Рада напряглась и ответила коротко.

– Не продаётся.

– Почему? – в голосе девочки стремительно нарастала детская обида. – Матушка тебе много денег даст!

– В этом мире не всё можно получить за деньги, барышня, – ядовито бросила в ответ Рада, прикрывая ладонью своего щенка.

О, она знала то непонаслышке. Поначалу родители водили её по докторам городским, тратя на них всё, что имели. Те ощупывали веки, крутили чем-то перед её глазами, особо наглые даже лекарства прописывали, но большинство утверждало – и эти слова звучали словно пощёчина – слепота девочки неизлечима.

– Платите за другого, а этот – мой, – сказала своё последнее слово.

Молчание затянулось, внезапно маленькая барышня всхлипнула, отступая к подошедшей маме, и жалобно спросила:

– Мамочка... почему нас тут не любят?

В этом вопросе не было каприза. Только щемящая боль ребёнка, окружённого в далёкой Москве всепозволяющей любовью и столкнувшегося здесь с враждебностью и отказом.